Меню
16+

«Тихий Дон». Общественно-политическая газета Шолоховского района Ростовской области

15.08.2019 14:07 Четверг
Категория:
Если Вы заметили ошибку в тексте, выделите необходимый фрагмент и нажмите Ctrl Enter. Заранее благодарны!

РВАЛАСЬ ИЗ ПЛЕНА КАЗАЧЬЯ ДУША

Продолжение.
Начало в №32.
Продолжение на сайте.

Но наутро пришёл часовой и повёл меня к лагерю. Там стояли какие-то столбы вышиной аршина четыре, а наверху их были закреплены кольца. У меня мелькнула мысль – наверно, хотят повесить. Мне связали руки назад, просунули в кольцо верёвку и стали подтягивать меня, смеясь: «Тебе отсюда будет видней, куда бежать». Вскоре неловкость моего положения сказалась, голова закружилась, и я потерял сознание. В таком положении я провисел часа два, а когда меня опустили на землю, я не мог идти. Добрый австрийский солдат из мадьяр толчками приклада в грудь «ободрил» меня, и я кое-как поднялся, пошёл в карцер. Такая операция производилась надо мной ежедневно в течение 15 суток. После наказания мне объявили решение суда: за учинение двух побегов я должен сидеть в тюрьме до полного окончания войны.

Тюрьма была переполнена нашими пленными, но из казаков я здесь никого не заметил. В тюрьму меня посадили в середине ноября 1915 года, а вышел я в конце мая 1916 года. Здесь я научился читать и писать по-немецки и по-мадьярски. Физического труда не применялось, что значительно ослабляло наши силы. Мы просились на работы, даже пытались имитировать самоубийство.

Как-то входит часовой, говорит: «Просвиров, тебе письмо с родины». Не помня себя от радости, я схватил письмо и начал читать. Читая, я мысленно видел себя в своих родных палестинах, в кругу своего милого семейства и мне казалось, что все с сожалением смотрят на меня, особенно мерещилась плачущая мать. Она как будто изредка взглядывала на меня и душевно делила тяжёлое и горькое моё положение. Жена тоже сидела пригорюнившись, сложив руки на голове мальчика-сына, и, как будто виновница всех моих страданий, не могла прямо смотреть на меня, но я видел на лице её сострадание и хотел было встать и приласкать её и, вскочивши, почувствовал неловкость. Вот содержание письма: «Здравствуй добрый сын Егор, узнавши, что ты в плену, из присланного тобой письма, мы рады, что ты жив. Матерински тебя благословляю без ропота терпеть тяжёлое положение. Жена и сын твой глубоко скорбели о твоём пленении. Мы ещё письмо получили от твоего товарища Фёдора Фетисова, что нас сильно обеспокоило и ввело в большое сомнение, что вы сидите под арестом за побег из плена. Но не горюй, дорогой сын, ведь и у нас есть пленные австрийцы, даже и у нас в доме работают 30 человек. Шлю тебе 20 рублей. Бывай здоров, пиши письма. Заочно все тебя целуем. Твоя мать Просвирова. Мая 1916 года».

Долго я ещё стоял на одном месте, словно прирос.

Когда пришли мои товарищи с работы, я показал им своё письмо, и они посоветовали мне опять просить коменданта, чтобы меня брали на работу. Когда комендант в очередной раз осматривал камеры, он спросил у меня, почему я не пошёл на работу. Я, владея хорошо мадьярским языком, ответил, что меня почему-то не берут. Я сказал, что ваши пленные у нас работают, и показал письмо, полученное с родины. Он спросил, почему у твоей матери работают 30 австрийцев, на что я ответил, что я дома имею хорошую экономию, и я родовитого сословия. Тогда комендант обещал передать мою просьбу генералу. Через три дня тот вызвал меня и сказал, что меня будут брать на работу, но если я ещё раз злоупотреблю их ко мне расположением, то без всякого оправдания буду повешен или расстрелян. Потом он разрешил получить на почте присланные мне с родины деньги. Почтовые чиновники были наши пленные солдаты-евреи, они с презрением смотрели на меня.

Мне сказали, что на работу будут возить в сторону румынской границы. Это меня порадовало.

1 июля 1916 года мы приехали на работу в имение военного министра, а 5 июля я убежал снова. Получилось так. Управляющий имением генерала хотел заставить меня убирать сено, но часовой сказал, что по приказанию генерала этот казак-дворянин должен легко работать. Мне предложили по трафаретной дощечке проставлять номера на мешках. Тут я стал примечать, где у кучера можно украсть халат и шляпу. Товарища я скоро себе нашёл: казака-сибиряка по фамилии Василенко Иван.

Кормили здесь хорошо, но часовой не отходил ни на шаг. В день побега один наш товарищ предложил часовому побриться, и тот согласился. Я быстро побросал сумки с провиантом в окно конюшни, где мы размещались, затем через это же окно вылезли и мы с товарищем-сибиряком. Мы были в кучерских халатах и шляпах, с собой взяли компас, карту и ножницы. Направлялись мы на восток, в Румынию, до которой было около 500 вёрст.

За первые 6 суток пути мы однажды чуть не попались в руки австрийских жандармов. На 12-е сутки к нам робко подошли два человека и проговорили: «Здраво, братушки». Я ответил: «Здраво, здраво, братушки. Како мыслите, зашто родита?». Они отвечали: «Тако мыслим, зайдем на Румынию, возьмите нас с собой». Это были сербы, они умоляли взять их с собой. Так нас стало четверо, хотя бежать такой шайкой хуже.

Пройдя пять суток вчетвером, мы должны были переправляться через реку, приток реки Марморош. Обнаружив на берегу две примкнутые лодки, мы затем в сторожке нашли и ключи от них. Через речку на двух столбах был натянут канат, чтобы держаться за него руками, продвигая лодку. Выполнить это первым взялся старый серб, но не удержался и стал тонуть. Я бросил ему весло, привязанное за верёвку, он ухватился за него и тем самым был спасён. Он кидался целовать мне руки и ноги, но я сказал, что не время, давайте переправимся на одной лодке вчетвером. Эта попытка удалась.

На другом берегу мы увидели стадо овец и решили украсть у пастухов баранчика. И здесь удача была на нашей стороне. Баранина и печёный картофель – получился отличный обед. Немного передохнувши, пошли дальше.

Без сербов мы шли 12 суток, и уже с сербами 8. Путь немалый. Во время очередной днёвки мы вдруг услышали звон шпор. Два австрийских жандарма подходили к нам. Я моментально бросился в глубокий овраг, то же сделали и мои товарищи. Все сильно ушиблись, а старый серб сломал себе ногу. Мы вынесли его на тропинку, положили, сами же пошли с Богом своим путём. Как ни жалко было, мы оставили серба, который просил не бросать его племянника. Но и того всё-таки пришлось бросить. Пройдя трое суток без пищи, мы решили поджарить кукурузы. Мы не заметили, как молодой серб дорогой поел всю свою кукурузу. К полудню у него открылся кровавый понос, и пришлось его, почти умирающего, тоже вынести на тропинку и там оставить.

Наступили 25-е сутки нашего побега. Судя по карте, до границы оставалось не более 30 вёрст. Расстояние нас не так пугало, как голод. Мы ничего не ели последние двое суток. Было решено подойти к какому-либо чабану и за деньги попросить хлеба. Но попался мальчик, который пас лошадей. Он сказал, что до границы 40 километров, посоветовал идти вот на тот дым, там вам дадут хлеба. Когда мы подошли к хате, из-за угла выскочили два австрийских солдата с винтовками в руках: «Стой на месте! Русский шпион! Вешать, вешать!» Нас обыскали, отобрали всё, что нашли, бесчеловечно побили. Потом замкнули в цепи и погнали на главный пост. Я всю дорогу соображал, как сбежать и отсюда. На посту нас заперли в карцер, но цепи сняли. В 9 вечера нас покормили, и я предложил товарищу бежать, однако он не хотел. Тогда я сам стал готовиться на последний и конечный побег. Так или иначе, всё равно смерть.

Разобравшись совершенно до нижнего белья – так поступил и товарищ мой – я предложил попроситься до ветра, и как только выйдем во двор – так врозь бежать! Так мы и сделали в 2 часа ночи. Часовой стрелял, а я, пробежав саженей 20, спрятался за камень. На выстрелы часового выскочил караул, они стали стрелять в сторону моего товарища, потом я услышал крик его и стон: «Ой, ой». Караул направился прямо к нему, я понял, что если не убили выстрелом, сейчас заколют штыком. Я перекрестился: «Царство небесное…» Потом я пополз по наваленным стволам деревьев, затем прыгал с камня на камень, помня, чему меня учили в тюрьме.

На границу я сразу не пошёл, а около часа бежал параллельно границе. Какая-то сила меня тянула на родину, и я воображал: вот Румыния, а там дальше – Россия, тихий Дон, а там и родной дом.

Какое-то время ещё я полз по холодному ручью, вода со снежных вершин была чрезвычайно холодна, но стремление к родине невидимо грело меня. Я прополз саженей 150, смотрю – стоит вроде как часовой, ну, думаю, как-то надо покончить с ним. Оказалось, это был камень, на котором были выбиты два орла: с запада – одноглавый, с востока – двуглавый. Значит, тут граница. Я прополз ещё саженей 20 и решил вставать. Только я поднялся, в 30 шагах увидел австрийский пост. Они закричали мне: «Вернись, вернись!» направляя на меня винтовки. Тогда я остановился, повернулся к ним лицом, показал им кулак, выругал по-мадьярски и важно пошёл по румынской земле. Меня тут же взяла румынская пограничная стража и повела в караульную казарму. Румынским жандармам я коротко пояснил, что я донской казак, русский подданный, попросил доставить меня к русскому консулу. На следующий день меня отправили в город Туро-Северин, а оттуда по Дунаю в Бессарабскую губернию, на станцию Рини. Здесь обмундировали, потом доставили в Одессу. Оттуда благополучно я попал на тихий Дон, к семье. Согласно Высочайшего указа пробыл месяц в отпуску, немного оправился. Теперь я снова служу в Донской казачьей запасной сотне, которая стоит на станции Филоново.

Так я, казак Просвиров, выбрался 5 августа 1916 года из Австро-Венгерского плена, в котором пробыл около 23-х месяцев и ещё месяц в походе. То, что это есть сущая действительность, могу присягнуть, а также могут удостоверить казаки, оставшиеся в плену – казак Степан Толмачёв станицы Усть-Бузулуцкой, Фёдор Максимов Фетисов станицы Каменской, Иван Михайлов Зубков станицы Белокалитвенской и казак Фёдор Иванов Слепухин станицы Митякинской.

Писал своей рукой Георгий Иванов Просвиров.

Вот такие воспоминания хранятся в фондах Государственного музея-заповедника М.А.Шолохова. Затрагивают они очень тяжёлую в моральном отношении тему – тему пребывания во вражеском плену, которую Шолохов никак не мог обойти. Ещё в «Тихом Доне» есть эпизод Первой мировой, когда Степан Астахов всеми силами старается избежать плена: «Степан, хромая, подбежал к кусту, швырнул в него казачью фуражку, сел, торопливо стягивая алевшие лампасами шаровары… Григорий понял: хочет Степан жить – для того рвёт с себя казачьи шаровары, чтобы сойти за солдата – казаков не брали тогда немцы в плен…» (Кн. II, ч.4, гл. IV). А шолоховский рассказ «Судьба человека», где тема плена – главная, вообще вызвал шквал откликов благодарных читателей, особенно фронтовиков.

Событиям, изложенным в воспоминаниях казака Просвирова, более 100 лет, и они будто специально напоминают нам о тяготах Первой мировой войны, вековой юбилей которой мы отмечаем. Символично, что письмо читателя, некогда посланное М.А. Шолохову, явилось толчком для осознания глубоких связей разных времён.

А.Кочетов,
ст.н.с. Государственного музея-заповедника М.А.Шолохова.

Статья подготовлена при финансовой поддержке Российского фонда фундаментальных исследований (РФФИ). Проект № 16-04-00166а.

Добавить комментарий

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные и авторизованные пользователи. Комментарий появится после проверки администратором сайта.

18