Меню
16+

«Тихий Дон». Общественно-политическая газета Шолоховского района Ростовской области

09.08.2019 12:00 Пятница
Категория:
Если Вы заметили ошибку в тексте, выделите необходимый фрагмент и нажмите Ctrl Enter. Заранее благодарны!

РВАЛАСЬ ИЗ ПЛЕНА КАЗАЧЬЯ ДУША

Г.И.Просвиров. 1917 г.

А.Кочетов

Когда знакомишься с читательскими письмами, адресованными М.А.Шолохову, то не перестаёшь удивляться, сколько людей не просто восхищались его прозой, но и старались хоть в чём-то помочь ему, понимая, что писать на таком уровне – нелёгкий труд. Предлагали темы для новых романов, эпизоды собственных биографий, необычные случаи из жизни других людей и т.д.
Вот, например, какое письмо получил М.А.Шолохов от жителя Ленинграда Сальковского Александра Антоновича:

«Многоуважаемый Михаил Александрович!
Ко мне попали интересные документы об одном из Ваших земляков, о казаке Просвирове. Подумав, я решил послать их Вам. Возможно, Вы сумеете использовать их в своей работе. Если это так, то буду очень рад и доволен. Очень прошу дать мне ответ.

С уважением к Вам,
Ваш искренний читатель А.Сальковский».

Что за документы были присланы тогда Сальковским? Это сброшюрованный вручную рассказ-воспоминание Г.И.Просвирова «Пленник», напечатанный на пишущей машинке по правилам дореволюционной грамматики (на 12 листах), а также фотография Г.И.Просвирова 1917 года с надписью на обратной стороне, его письмо-открытка родственникам из австрийского плена. Кто отпечатал текст на печатной машинке, сшивал, и, возможно, редактировал рукописный текст воспоминаний казака с Бузулука – неизвестно.

О главном герое «издатель» пишет в прологе: «Он служил в 30-м Донском казачьем полку, а при атаке 1914 года 24 августа в окрестности города Янова у местечка Горшкова попал в плен.

Вот его рассказ».

(Текст воспоминаний Г.И.Просвирова, казака хутора Зубриловского станицы Преображенской Хопёрского округа Области войска Донского, даётся в виде изложения с целью сократить излишние подробности. – А.К.).

Когда мы всем полком атаковали австрийцев, наша 2-я сотня пошла левым флангом. Я догнал её тогда, когда она малым галопом шла в атаку. До этого я под убийственным огнём возил в первый разряд обоза донесение. Передав его Высокоблагородию войсковому старшине Авраамову, возвратился назад и присоединился к левому флангу, рядом с командиром сотни. Сотня шла уже отчаянным галопом, при виде противника с гиком бросившись на бесформенно бегущие австрийские цепи. Лихой мой конь стал обгонять командира сотни, тогда командир, есаул Козин, приказал мне отрезать австрийцев от опушки леса. Я быстро опередил группу противника и на глазах командира нескольких австрийцев заколол. Командир кричит «вперёд!», видя партию человек в 30, считая их за какой-нибудь австрийской части штаб, который мы решили забрать. С пикой «к бою» я понёсся в сторону австрийцев, но они гурьбой вскочили в стоявшую неподалёку халупу. Слышу, там кто-то командует, и в нашу сторону грянул залп выстрелов, за ним второй в сторону командира. Он, видя безвыходность положения, повернул обратно. За ним тогда повернул и я, но залпы следовали один за другим. Подоспевшие австрийские части отбили нашу атаку и сдавшихся нам пленных.

Я едва догнал командира, но конь мой упал на задние ноги. Напрасно я его понукал, а тут ещё пуля поразила его в голову около глаза, облив меня фонтаном крови. Я быстро соскочил и бросился за командиром, крича и прося не бросать меня, но напрасные крики не привели ни к чему: его конь тоже был ранен в задние ноги. Я бежал назад от нагоняющих меня австрийцев. Выбившись из сил, бросил винтовку и два патронташа. В голове мелькнула мысль, что я спасся, попав в ту самую долину, где совсем недавно мы рубили и кололи австрийцев, но она, к сожалению, была переполнена только что спасшимися пленными противника. Они, человек 200 или 300, шли мне навстречу. Я обнажил шашку и кинулся прямо на них, они закричали: «Стой, урус москаль!». Кто-то сзади ударил меня прикладом в левое ухо, потом меня сбили с ног, выбили несколько зубов и левое плечо. Я потерял сознание.

Очнулся в стодоле среди раненых австрийцев, те принялись меня пытать. Потом после нескольких допросов меня отправили в Краков. Спрашивали, сколько у вас казачьих полков, сколько в России казачьего войска. Я отвечал, что я неграмотный и, кроме своего полка, я ничего не знаю. Меня вынуждены были поместить в лазарет, но там трижды били раненные австрийские гусары, мстя за своё поражение под Яновом. Через некоторое время меня перевели в лагерь военнопленных при городе Эстергом. Попал в кавалерийский барак, где было человек 300. Под усиленным контролем мы коротали свою жизнь. Содержание и приют были неудовлетворительны.

Неустанно сверлила голову одна мысль: бежать и бежать на свою далёкую родимую Русь. Но как бежать, с кем и с чем? Нет ни карты, ни компаса и нет боевого удальца-товарища.

Я стал подыскивать себе товарища, который скоро нашёлся. Это был младший унтер-офицер 9-го Гусарского полка Киевской губернии Михаил Гриб. Мы добыли с ним карту, хорошую карту и компас. Недолго думая, мы с гусаром подрыли лаз под решёткой, подготовили кое-что для похода, выбрали тёмную ночь. Было решено бежать в Сербию, потому что её граница была ближе всего к нам. Выбрали направление на юго-восток, шли ночами, уклоняясь от шоссейных дорог. На дорогу мы припасли себе хлеба приблизительно суток на 10. Ночь идём, а день где-нибудь в лесу или в загоне кукурузы лежим. Одеты мы были каждый в присвоенную форму. Ночью неоднократно приходилось чуть ли не в упор натыкаться на австрийскую жандармерию. Мы их узнавали по звуку шпор и, не дыша, где-либо прятались. Местность вокруг была покрыта кукурузой.

Всё шло благополучно, но на четвёртые сутки, на рассвете, когда мы прилегли отдохнуть, услышали голос собаки. Это оказалась собака-сыщик, а за ней шли два жандарма, у которых на шляпах блестели голубые перья. Они шли с винтовками наизготовку, один из них крикнул по-мадьярски: «Мигай, виссо, урус!», что означало «Стой, назад, русский!». Мы, конечно, встали, сделали вид испуга. Я их нисколько не устрашился. Обыскав нас, лесные черти приказали следовать за ними. На своём посту заперли нас в карцер.

На следующий день нас по этапу погнали в Эстергом. Я спросил у конвойного по-мадьярски, далече до Эстергома? Он сказал, 150 километров, и указал на северо-запад. Из этого я сделал вывод, что бежали мы правильно, что может пригодиться в случае следующего побега.

В лагере мне дали 15 суток карцера и сказали, что если ещё такую глупость сделаю, то буду сидеть в тюрьме до конца войны. Я подумал: «Черти с вами, говорите, что хотите, а я опять убегу».

Когда меня повели к моим товарищам, к казакам, я вновь стал себе подыскивать напарника, но никто бежать не хотел. Тут я познакомился с одним вольноопределяющимся, сербом по фамилии Милович, который согласился бежать со мной. Мы начали подрывать ход под решёткой и на третью ночь собрались бежать. Однако часовой нас заметил, сделал несколько выстрелов, и нам пришлось бегом возвратиться в барак.

Вскоре представился новый случай. Однажды нас погнали за дровами для австрийских кухонь, и в городе я заметил решётки на водосточном канале. Об этом открытии я рассказал своему товарищу, и в ту же ночь мы бежали. Я захватил нож, спички, соль, щипцы и ещё кое-какие вещи. Когда мы отошли от лагеря, я снял фуражку, перекрестился; то же сделал и мой товарищ серб. Бежать было решено, как и первый раз, на Сербию.

В первую ночь мы пробежали приблизительно вёрст 20, на днёвку остановились в загоне кукурузы. На пятые сутки мы стали ощущать недостаток хлеба, хотя картофеля было по полной сумке. Его мы пекли на костре: один печёт, другой разгоняет дым, чтобы не поднимался высоко.

На девятый день мы подыскивали место для днёвки и наткнулись на двух мужчин-мадьяр. Один, молодой, видимо солдат с фронта, определил, что я русский, закричал по-мадьярски: «Иди со мной!» и замахнулся на меня косой. Видя безвыходность своего положения, я моментально ухватился за косу, вырвал её из рук мадьяра, но он набросился на меня. Тогда я замахнулся и косой ударил его в левый бок. Окровавленный мадьяр упал, а мы с товарищем бежали.

По карте мы определили, что вскоре нам придётся переправляться через реку Дунай. Шириной она оказалась версты полторы, течение довольно быстрое. Серб неподалёку нашёл брусья длиной аршинов по шесть, и мы решили делать из них плот. Связали брусья проволокой, сверху наложили травы, вместо вёсел у нас была лопата и длинный шест. Лишь только мы отчалили, быстрое течение понесло нас. Ближе к середине реки наш плот стал тонуть. Серб стал сбрасывать с плота намокшую траву, и это помогло. Мы снова стали грести, но никак не удавалось прибиться к берегу, а уже близился рассвет. И вот, наконец, мы очутились на другом берегу. Невдалеке стояли несколько крестьянских халуп. Голод терзал нас, и мы решили добыть себе хлеба во что бы то ни стало. Мы стали наблюдать за ближней халупой. В ней жила женщина лет сорока и двое детей. Когда они улеглись спать, мы влезли через окно в хату. Хлеба нигде не оказалось, тогда мы опорожнили в свои сумки корыто с тестом. Это тесто мы ели по дороге в лес, оно нам казалось необычайно вкусным. В лесу на угольках мы напекли из него маленьких лепёшек, которые распределили на 10 дней, определяя по две лепёшки в сутки. Три лепёшки мы решили съесть тут же с картофелем. Мы чувствовали себя богаче любого помещика.

Неожиданно небо потемнело, низкие тучи грозили дождём. Это хорошо – ночь будет темна. Почему-то меня не покидала мысль, что, не дай Бог, поймают и отберут у нас весь хлеб. Дождь полил как из ведра, и мы решили выйти на дорогу для сокращения пути. Утром прояснело, мы нашли большой загон кукурузы и залегли в нём на днёвку. Я сладко задремал и очнулся только тогда, когда кто-то затормошил меня за плечи. Я открыл глаза, испугался: около меня стояли три жандарма, оскалив зубы. С издёвкой они спрашивали: что, наверно, во сне дома побывал, бабу свою видел? Я выругался по-русски: «Чёрт вас носит, не дадут спокойно поспать!». Они принялись меня обыскивать. Пока меня обыскивали, серб мой куда-то засунул карту и компас, угрюмо подошёл. Ни о чём я так не скорбел, как о наших сумках с хлебом.

Нас отвели в какую-то казарму, замкнули в сарае. Через некоторое время серба вывели, и больше я его не видел. Приведя на допрос, меня спросили, зачем я бежал? Я объяснил, что в плену было очень хорошо, и довольно хлеба, но очень соскучился и хотел бежать потому, что я русский казак. Тогда жандармы все вскочили на ноги и испуганно, интересующимся взглядом смотрели на меня. Звание казака повернуло в мою пользу их обращение ко мне. Однако меня, как дважды бежавшего всё же отправили этапом на поезде в тюрьму. В душе я глубоко скорбел, сколько пришлось перенести лишений и опасности, и всё же поймали нас. Тут же я узнал, что моего серба мадьяры убили.

Меня привезли в Эстергом, в сырую тюрьму с заплесневевшими стенами. Вот здесь-то я и счёл себя заживо погребённым.

Продолжение следует.

Добавить комментарий

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные и авторизованные пользователи. Комментарий появится после проверки администратором сайта.

21